Новый взгляд Сарика Андреасяна на «Сказку о царе Салтане»: какой получилась экранизация

В прокат выходит очередная экранизация пушкинской «Сказки о царе Салтане» — проект с размахом, амбициями и любовью к блеску, которая местами затмевает сам первоисточник. Создатели явно сделали ставку на визуальное изобилие: если уж снимать классику, то так, чтобы сияло буквально все.

С первых сцен становится ясно, что перед нами не камерная интерпретация, а аттракцион. Будущая царица — здесь робкая, гонимая в собственной семье девушка — покоряет государя не только мечтой о богатыре-наследнике, но и тщательно выстроенным образом. Даже спорные детали грима не в силах испортить впечатление: красота героини подается как неоспоримый аргумент судьбы.

Однако подлинная звезда фильма — не персонажи, а костюмы. Наряды, расшитые камнями и жемчугами, живут собственной жизнью и нередко перетягивают внимание на себя. Это кино можно смело отнести к жанру «жемчугов и кокошников»: блеск тканей, тяжесть декора, фантазийные силуэты. У царя на плече красуется гигантская золотая зверушка, чья выразительность превосходит эмоциональный диапазон хозяина. Камера любовно скользит по деталям — от питоновых сапог Гвидона до вышивки на подоле — словно предлагая зрителю любоваться фактурой, а не драматургией.

Даже сказочная белка здесь не просто лесной зверек, а полноценная фэшн-единица — в кокошнике и бусах. Компьютерная графика не всегда выдерживает нагрузку крупного плана, и вместо волшебства временами возникает ощущение слегка тревожного аттракциона. Музыкальный номер с народным мотивом, обрамленный электронным звучанием, добавляет происходящему оттенок странной фантасмагории.

Отношение к пушкинскому тексту обозначено почти программно: авторы позволяют себе ироничные вольности уже в первых строках, играя со знакомыми строфами. При этом проект сопровождается демонстративным акцентом на масштабе — рекордные декорации, новейшие технологии, павильоны «больше, чем где-то еще». Размах становится самостоятельной ценностью.

Гвидон, как и у Пушкина, страдает от разлуки с отцом и одиночества, но его тоска по браку дополнительно проговаривается напрямую, без поэтической двусмысленности. Лебедь большую часть фильма остается птицей, а ее человеческая ипостась появляется лишь к финалу — аккуратная, почти декоративная. Вместо хлестких пушкинских формул звучат осторожные прозаические реплики, сглаживающие конфликт и темперамент.

В итоге перед нами экранизация, где художественный цех тканей и фурнитуры уверенно выигрывает соревнование у сценарного отдела. Фильм ближе к первоисточнику, чем предыдущие попытки режиссера работать с классикой, но при этом менее дерзок и менее неожидан. Он словно иллюстрирует знакомый текст роскошными миниатюрами, не стремясь вступить с ним в спор.

Можно ли упрекать картину в предсказуемости? Отчасти да. Но стоит помнить, что и сама пушкинская сказка — это поток лубочной народности, где повтор, ритм и орнамент важнее психологической глубины. В новой версии этот орнамент просто становится буквальным: блеск заменяет драму, а декоративность — живую интонацию.